ЗНАКОМЬТЕСЬ

Оксана Забужко (42) закончила аспирантуру философского факультета Киевского университета имени Т.Г.Шевченко, защитила кандидатскую диссертацию по эстетике. Известна как серьезный исследователь всего, что связано с выходящим за рамки обыденного, понятия “украинского секса”. Ее роман-лонгселлер “Польовi дослiдження українського сексу” (1996 г.) переведен на несколько европейских языков. А недавно — на русский. Госпожа Забужко остается самым популярным украиноязычным автором последних лет — общий тираж ее книг в Украине превышает 65 тыс. экземпляров. Краткая “объективка” не может рассказать все о “женщине-оркестре”. Так Оксану Забужко называют издатели на Западе. Наш разговор с Оксаной Стефановной — об украинской буржуазии, о литературе, о времени и о всякой всячине.

ЛИТЕРАТУРА И ЛИТЕРАТОРЫ

— Что скажете про миллион Нобелевской премии?

— Мне столько не надо. Тратить на себя неинтересно. Скромно признаюсь, я иногда и сейчас, не афишируя, помогаю материально некоторым литераторам.

Случись такое чудо (но уверена, что в ближайшие 10-15 лет Нобелевский комитет вряд ли заметит украинскую литературу), первое, что бы я сделала, — положила сто тысяч долларов в фонд литературной премии. В Украине нет авторитетных литературных премий. А это абсолютно необходимо для украинской культуры. Премии — очень важный механизм стимулирования литературы. Сейчас в Украине несколько сот литературных премий по 100-200 гривень, о которых никто не слышал. А престижной — ни одной.

— А судьи кто?

— Неподкупное, бескорыстное жюри, состоящее из специально подобранных авторитетов.

— К примеру, Владимир Яворивский, посол литературных пенсионеров СПУ в Комитете по Шевченковским премиям?

— Вы серьезно? Полноте! Еще молодой поэтессой я успела попасть в Союз писателей, хорошо помню, какая это была бесстыже роскошная кормушка. Литераторы, члены СП, оплакивающие сегодня советскую власть, знают, по чему льют слезы. Так, как кормила своих служебных, прикормленных собак советская власть, такой роскошью не может похвастаться писатель ни одной капиталистической страны. Государство — заказчика не интересовало, покупают книгу или не покупают, сдают ли через три года в макулатуру, главное, чтобы книга была одобрена в ЦК партии. Издав книгу, писатель получал сумасшедший гонорар — не от продажи, а от количества строчек. Поэтому и писались многотомные романы-“нетленки”, по массе — в килограммах и объему бумаги — в кубометрах. Напишешь эпопею — можешь дачу покупать. Ежели маленький рассказик — разве что выпить можно. Ни Чехов, ни Стефаник не выжили бы в той системе. О советской системе “управления” литературой можно долго рассказывать: кому — камера в Мордовии, а кому — государственная квартира повышенной комфортности.

Я имела серьезный разговор с Иваном Дзюбой (председатель Комитета по Шевченковским премиям) о том, как под одной шапкой Шевченковской премии могли оказаться два лауреата — гэбистский цензор Шамота и замученный в лагере Стус? Когда палач и жертва награждаются одной премией, причем палач при жизни, а жертва посмертно — это не что иное, как нежелание Шевченковского комитета провести нравственное размежевание, переоценку “совкового” наследия. Система ценностей Шевченковской премии как шаталась, так и шатается “на злобу дня”. Стартовала премия 40 лет назад, во времена Хрущева, ее сотворили для задабривания части украинской интеллигенции, лояльной к власти. Пока живая украинская литература гноилась по лагерям и спецхранам, требовался хор марионеток, чтобы петь, что в королевстве кривых зеркал “Советская Украина” все о-кей! Как ни вертись, а нынешние господа — распорядители премии приняли эстафету “оттуда” — от Шамот и Корнейчуков. А новыми лауреатами поспешили “прикрыть срам” — пусть даже покойниками, благо они-то уж возражать не станут... Впрочем, и “представленный к награде” Юрий Ильенко красноречиво отказался участвовать в забеге, и не он один, так что какая уж тут “престижная награда”! Вообще, узурпация государством имени классика, эдакая “национализация” его за президентской подписью — это для демократической страны непозволительно, фактически, надругательство над именем Тараса Шевченко. Даже франкистская Испания не позволяла себе окрестить высшую национальную награду, к примеру, именем Сервантеса... Во всем цивилизованном мире премии обычно носят имена своих основателей — вот так и остаются в истории Нобели, Пулитцеры, Букеры, Макартуры, Гугенгаймы. Только в особых случаях идут в ход имена “идейных вдохновителей”: например, в Венгрии есть престижная премия для молодых литераторов имени Аттилы Йожефа — поэт погиб в 32 года, и именно такой возрастной ценз установлен для номинантов. Кстати, 3 года назад эта премия досталась моему переводчику — Габору Кернеру — за “Полевые исследования украинского секса”.

— Сколько ждать, когда у г-жи Забужко появятся лишние сто тысяч и станут фундаментом литературной премии, не испачканной конъюнктурой?

Я не фантастка, “мрiям” предпочитаю дела. Очень рада, что помогла инициировать создание конкурса “СтАРТ” для молодых деятелей искусства. В результате долгих и мучительных усилий Международный фонд “Вiдродження” заложил основу премиального фонда, к инициативе присоединился Международный коммерческий банк, есть надежда, что “подтянутся” и другие спонсоры. Надо дать молодежи какой-то “свет в конце тоннеля”, чтобы талантливый автор и в 20 лет имел шанс получить $5 тыс. за свою книжку и знал, что живет в стране, где культура нужна и ценится.

БУРЖУАЗИЯ

— Как вы относитесь к нынешней украинской буржуазии?

— С болью в сердце. Как нашу молодую буржуазию первой генерации скрести, мыть и чистить, чтобы не было стыдно стоять рядом с ней с одним и тем же паспортом в руке, — это для меня почти личная драма. Очень тяжело находиться в европейском аэропорту в толпе соотечественников: шумных, перекрикивающихся между собой мужиков — под сорочкой от Кардена цепура на два пальца голда, подростковое оживление при виде бухла, немедленно вытаскивается жратва, даже карты ...Европейцы шарахаются. Женщины — полуметровые “стилеты”, кожаные “макси-пояса”, коктейльные платья от “Эскады” с голыми плечами — это зимой, в Европе! Стюардессы хихикают. В таком прикиде на Западе появляются только проститутки. Наши до сих пор не знают, как должны выглядеть не дорогие шлюхи, а дорогие женщины. А на курортах я вообще перехожу на английский, чуть только заслышу вблизи до боли знакомую “малорусскую” речь...

Если честно, я в Киеве даже в дорогие рестораны не люблю ходить. Всякий раз в полупустом зале непременно окажется компания “крутых пацанов”, которые за свои бабки оттягиваются, как умеют. А ничего-то они, бедные, и не умеют — нет ни культуры застолья, ни культуры общения. И немудрено: и то, и другое — часть общей культуры. А ее в “Эскаде” не купишь.

Когда капитализм начинался после феодальной монархии, буржуа видели перед собой аристократов, перед которыми стояли навытяжку, учились у них: как нужно, как носят, что говорят, как одеваются, какую музыку слушают?.. Наши сегодняшние буржуа чувствуют свою неполноценность разве что в общении с партнерами-иностранцами...

Рынок и капитализм обрушились у нас на очень неблагодарную почву. Упали на моральную разруху, оставленную десятилетиями борьбы с веками старой культуры, христианских ценностей. Когда рынок приходит не в аристократический салон, а в Зону (советская власть оставила нам именно Зону), с ценностями Зоны, с традициями Зоны, с эстетикой Зоны, с мышлением Зоны, — тогда, как сказал какой-то не то политик, не то юморист, “маємо те, що маємо”. Исключения, разумеется, бывают, но мне они попадались редко. Может, все еще впереди?

— Почему в Украине в большом бизнесе мало этнических украинцев?

— Потому что у украинцев традиционно невысокий порог амбиций. Посмотрите на диаспору — здесь история как бы поставила “лабораторный эксперимент”. Сотни тысяч украинцев после Второй мировой войны выехали в США, Аргентину, Австралию. Люди из разных общественных слоев, разных взглядов, профессий: от полуграмотных селян с двумя классами до послов Австрийского парламента и Варшавского сейма. В качестве эмигрантов все они изначально были “никем”, их болонские, римские, петербургские дипломы не имели ни малейшего значения. Всем пришлось строить жизнь заново, с нуля, с мытья полов. И что же получилось? Если сегодня, через 50 с лишним лет, сравнить украинскую диаспору с другими этническими меньшинствами в Соединенных Штатах, наши единокровные братья, к их неизбывной гордости, в массе своей — процветающий средний и так называемый “высший-средний” (“аппер-миддл”) класс: адвокаты, инженеры, врачи, средней руки бизнесмены. Приличный дом в приличном районе, с цветником и садиком, две машины в гараже, дети в университетах — в общем, стандарт среднебуржуазного благополучия. Воплощенный на американской земле украинский песенный идеал — “хатка, iще й сiножатка, i ставок, i млинок, i вишневенький садок...”. А вот украинских миллионеров, по сравнению с другими этносами, очень мало.

В США есть ирландская, китайская, еврейская, итальянская мафии. Самая молодая “русская” — винегрет этносов распавшегося Советского Союза. Но нет украинской мафии, социального дна — воров, проституток, бандитов-отморозков. В то же время нет и противоположной крайности — миллиардеров, создателей финансовых и промышленных империй. По менталитету мы — народ “золотой середины” — консервативный, трудолюбивый, приверженный порядку и отнюдь не стремящийся покорять мир. Вот вам и ответ, почему мало среди крутых бизнесменов этнических украинцев.

Философия украинца кратко сформулирована в старинной пословице: “Уперед, синку, не виганяйся, i ззаду, синку, не зоставайся”. Так сказать, без особых амбиций, зато надежно... Типичная философия мелкой буржуазии. Но так ли это плохо? Во всякой стабильной стране именно мелкая буржуазия — основа благосостояния нации, “соль земли”. Другое дело, что на поворотных этапах истории успех любых общественных преобразований решается “мятежниками”-реформаторами, людьми, стремящимися не просто “устроиться в жизни”, а изменить окружающий мир. Вот этого-то элемента Украине недостает особенно остро — и, увы, не только в бизнесе.

— Какой она была, наша буржуазия XIX века?

— А знаете — замечательной! Посмотрите на Платона Симиренко, основателя знаменитой династии сахарозаводчиков. Когда Тарас Шевченко на последнем петербургском издании “Кобзаря” указал: “На средства Платона Симиренко”, тот страшно оскорбился: “Его таланту поддержка не нужна, я просто захотел дать деньги и дал. Зачем кому-то об этом знать, даже моя жена не знала”. Это есть тип по-настоящему богатого человека — когда деньги обеспечены духовным богатством их обладателя. У меня была возможность на Западе общаться с миллионерами в первом поколении, выросшими в обществе традиционной культуры. В миллионерах на Западе я видела такое же отношение к деньгам, какое было у наших Симиренков, Ханенков, Терещенков, Чикаленков и многих, многих других.

На Западе меценатство законодательно поощряется. Выгодно давать деньги на культуру, уменьшается налогообложение. И еще европейцы — философы по отношению к деньгам: “Деньги — это мощные силовые потоки, проходящие через меня, и то, что я оказался на пути этих денежных потоков, что я имею власть ими руководить, их направлять, менять ими мир вокруг себя, — это и есть моя огромная ответственность”. Деньги — большая власть и большая ответственность, так считает буржуазия на Западе сейчас, так думала украинская буржуазия конца XIX — начала XX века. И все религии имеют нормативное предписание: в христианстве — десятину, в исламе пятую часть тех денег, которые тебе непосредственно для выживания не нужны, необходимо отдавать обратно в мир, чтобы сделать его лучше. Отдать часть, чтобы сохранялся баланс между тобой и миром.

Это серьезная вещь, для того чтобы ее понять, необходим определенный уровень духовного развития. Новоиспеченные буржуа часто говорят, что заработать деньги легче, чем их удержать. Они еще не пришли к пониманию, что духовно бедный человек не может быть богатым. Он может только урвать — это воровской синдром, калифы на час. Подлинно богатый человек прежде всего спрашивает себя: что я могу сделать в этом мире? Сегодняшние нувориши, в подавляющем большинстве, — явление очень грустное.

— Каким вам представляется идеальный политик?

— Политика очень неоднозначная сфера человеческой деятельности. Классический образчик успешного политика — Ленин, человек, предельно далекий от какого бы то ни было идеала — нравственного, человеческого. Человек, который превосходно менял правила по ходу игры. Как первоклассный шулер. Сегодня провозгласил “самоопределение наций”, завтра ставил к стенке “малороссов, вздумавших отделяться”. Взял деньги у немцев — никаких проблем... Считал, что средства не важны, важна цель, и он ее добился: “Россию поднял на дыбы”, а за нею и весь мир — чем вам не успешный политик? Но, как говорится, благодарим покорно за такой “успех”. Который потом сотням миллионов сто лет кровью отхаркивать.

Что же есть идеальный политик? Думаю, это не тот, кто просто достигает успеха в конкретных задачах: “хочу победить”, “хочу обыграть того или этого”. Если руководствоваться таким подходом, Кучма — очень даже неплохой политик единственно потому, что он “всех обошел” — это с каждым днем все очевиднее. Но это, как и в случае с Лениным, идеал не политика, а преферансиста. Я бы предложила считать идеальным политика, который творит в стране или регионе что-то конструктивное, создает условия для приращения жизни. За это я уважаю Маргарет Тетчер. Чехам также повезло, у них был Томаш Масарик. В нынешнем украинском политикуме меня поражает то, что вначале я списывала на постколониальный синдром: “Приспособиться к ситуации, сделать для себя нишу и усесться в ней”. А мир вокруг изменить? А изменить страну? Как говорила Анна Ахматова: “Сдать после себя страну в другом виде, чем ее приняли”. В этом смысл! Это интересно! Для этого жить! Набрать побольше денег, спрашивается, и что дальше? Все равно помрешь. Я не вижу в украинском политикуме амбициозности. Не воровской амбициозности (вор все равно богатым не будет). А амбициозности богатого человека, рискующего авантюриста, имеющего закваску творить историю. Последним авантюристом мирового уровня в украинской истории был Иван Мазепа.

— В нашей стране что-то вызывает у вас восхищение?

— В государстве — ничего. В народе — выносливость. В Европе нет другого народа с такой трагической судьбой. При этом он создал великую культуру, сумел выжить и сохраниться, по крайней мере, до сегодняшнего дня. Это тот феномен, за который россияне нас называют “упертыми хохлами”, а поляки — “затятыми русинами”. Это в генетике, в характере — в самую, казалось бы, последнюю минуту все-таки упереться рогом и “стоять на своем”. И это замечательно.

МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

— Осуждение и запрет абортов Церковью многие считают посягательством на права человека, на право женщины делать выбор.

— Сложный вопрос. Вообще-то, запрет или разрешение — прерогатива полицейская, Церковь же продолжает действовать так, словно со времен средневековья мир не изменился. Когда Папа Римский приезжает в Африку, где отсутствует контрацепция и люди миллионами умирают от голода, и объясняет нескончаемо беременным африканкам, окруженным больными и голодными детьми, что прерывать беременность — это смертный грех, то что, спрашивается, он может предложить им взамен? Но его это и не интересует — он вещает с позиции “вне мира”.

Но, по существу-то, я с ним согласна! Я тоже считаю, что аборт — убийство живого человека. Абсолютно в этом убеждена, на уровне физиологического ощущения. Да, убийство живого человека и ранение другого живого человека, о чем, впрочем, я уже писала — в рассказе “Сестро, сестро”.

— Однополые браки также не всеми приветствуются.

— Я абсолютно гетеросексуальна, так что в этой проблеме как бы иностранка. Но любовь всегда лучше, чем ненависть, и, по мне, уж лучше однополая любовь, чем разнополая война. А вообще-то, пик однополых связей в истории всегда совпадал со временами общественного упадка. Вполне вероятно, что сегодняшние массовые всплески “голубизны” и “розовости” — это тоже симптом очередного упадка — уже не Римской, а глобальной, “макдональдсовской” империи.

— Имеете в виду златокудрых мальчиков в римских термах, доставляющих удовольствие мудрецам-философам, членам Сената?..

— Имею в виду не римские термы и не римский Сенат, а киевские 5-звездочные бассейны-сауны со всей необходимой для “удовольствий” инфраструктурой.

— Образ любимого мужчины в кино, театре?

— У меня нет любимого мужчины-киноактера (хохочет). И никогда не было! Почему он у меня должен быть?

— Как у стремящейся к идеалу, ищущей своего принца девушки. В каждой женщине остается ее частичка.

— Ну, если вы о девичьих идеалах, то, пожалуй, зачтем Владимира Высоцкого. Безумно его любила — но только не за экранный тип, а за песни. До сих пор почти все наизусть помню.

— А Ален Делон или Бельмондо не достойны внимания?

— Не люблю профессиональных красавчиков, нарциссических мужчинок: “Смотрите на меня, какой я красивый”. В этом есть некая женственность, посягательство на исконно женскую, “мою” территорию. Отсюда и неприятие: “Я, между прочим, тоже не уродка!”. Красивый мужчина не должен постоянно помнить о своей внешности, разве что на уровне гигиены. Иное дело — элегантность. Но это уже другая тема.

Когда-то в детстве страстно полюбила Богдана Ступку за роль Ореста в кинофильме “Бiлий птах з чорною ознакою”. Карпатские горы, образ сурового опрышка, романтика запретной УПА... Это не расхожий, кареглазый и круглолицый казацкий тип а-ля Миколайчук, а гораздо более редкий “рыцарский”, аристократически неброский украинский типаж мужественности. Настоящий.

— “Ой, разлюбила я Ступку!!!” — ужели за банальный обман?

— Да я и сейчас его очень люблю! Он актер Божьей милостью, каких в каждой стране наперечет — это вам не голливудские клоны. Но та романтика, которая вас интересует, закончилась, когда в 10-м классе нас погнали в театр им. Франко на “Гибель эскадры”. Тоска жутчайшая. Бедный Богдан Сильвестрович изо всех сил пытался живенько изображать какого-то плакатного комиссара, но ничего хорошего не получалось. Да и как могло получиться? В общем, мой “идеал” тогда резко поскучнел. По младости лет, конечно, не думалось — это на какую же бредятину вынужден актер себя транжирить, вместо того чтоб Гамлета играть... Которого, кстати, тогда у нас и не ставили.

— Слабое место эмансипированной женщины?

— Знаете... Слабость не есть жесткой принадлежностью женщины, как и сила не является жестким определением мужчины. Так считать — равный диктат и насилие над личностью, что для мужчин, что для женщин. Несчастных мальчиков растят с жесткой установкой: “Ты мальчик, ты должен — грудь колесом, челюсть квадрат, всех замочим в сортире, бля! Вот это мужчина!”.

А девочек дрессируют, как нравится, — вот так смотри в глаза, вот так кивай и поддакивай, тогда тебе будет в жизни легко. Врут и тем и другим.

Сила и слабость не являются гендерными (половыми) характеристиками. Давайте не будем думать, кто каким “должен быть”, а будем вообще милосердны. Будем толерантны к чужой слабости. Да нет, не надо ее культивировать!

Ни у мужчин, и у женщин. Давайте просто будем терпимы к человеку, без различия пола. И разрешим каждому быть таким, каким ему сподручней. Между прочим, это и есть эмансипированность, что в переводе значит “высвобождение”. Из-под диктата навязанных нам правил.

...Интересны наблюдения психологов за талантливыми детьми. Талантливые девочки всегда лидеры. Талантливых мальчиков всегда отличает повышенная ранимость. То есть талантливым девочкам присущи черты, которые традиционно считаются мужскими, а талантливым мальчикам — традиционно “женские”. Чем больше человек талант, тем в большей степени он, по психологическому типу, андрогин (двуполый), он как бы стремится овладеть всем спектром человеческих чувств, играть по всей клавиатуре. Ведь, по Библии, Бог человека изначально “мужчиною и женщиною сотворил”, т.е. ни мужчина, ни женщина по отдельности цельным человеком не являются — почему, кстати, мы и ищем в этой жизни свою “половину”.

— Что вы можете сказать о женщинах и мужчинах легкого поведения?

— А что считать “легким поведением”? Если отсутствие “тяжелых”, нерушимых принципов, то такой — нравственной — проституцией люди занимались с тех пор, как мир стоит. Всегда и всюду находились торговавшие совестью без укоров и угрызений — по причине отсутствия этой самой совести. Не думаю, что Украина в этом смысле сильно отличается от остального мира. Этим определением наделяют политиков, а в последнее время и журналистов не только в Украине.

Иное дело, что нигде, кроме как на постсоветском пространстве, откровенно проституирущего человека не станут считать “успешным” или, упаси Бог, ему завидовать. И сам он себя “козырным” не будет считать, а об источниках своего “успеха” предпочтет тихо помалкивать в тряпочку. А у нас за советские годы сломана система ценностей. Культ труда, уважение к собственности, к ближнему: “Не делай другому того, чего не хочешь, чтобы делали тебе”, — это те нерушимые, изначально религиозные ценности, на которых стоят все цивилизованные страны. Чем уличная девка хуже госчиновника с окладом в 300 грн., разъезжающего на “мерсе”? По мне, так он хуже: она-то торгует собственным “товаром”, а он “краденым”, тем, что ему не принадлежит. Но никто почему-то не свистит ему вслед и не окружает его презрением.

— В Украине будет наконец-то решен “женский вопрос”?

— Меня приятно удивляет, что у нас вообще появляются женщины как личности, не только в роли жены своего мужа. Есть такой синдром женского бизнеса, когда у мужа большой бизнес, а у жены — маленький. Она — как в том еврейском анекдоте: “Чтобы еще немножечко шила”. Держала галерею, парикмахерскую, маленькое издательство, антикварный магазинчик и т.д. Я смотрю на молодых, двадцатилетних, они, не в пример прежнему поколению, вырастают с сознанием, что должны кем-то стать в этой жизни, чего-то достичь, а не найти богатого мужа и укрыться за его спиной.

А вот надеяться на реальную феминизацию власти в ближайшие 30 лет в Украине, думаю, не приходится. Общественное мнение насторожено по отношению к женщине, делающей карьеру. Это не только украинское явление, оно распространено повсюду. Даже шведы, где, согласно законодательной квоте, женщин в парламенте половина, говорят: “Женщине, для того чтобы ее признали серебром, нужно быть золотом”. В Украине же вообще отсутствует какая бы то ни была политкорректность по отношению к “слабому полу”, любую, которая “высунулась”, запросто могут в медиа обхамить, как в вокзальном туалете, “по половому признаку”, и никто в суд не помчится. Какой уж тут приход женщин во власть... Феминизация — всегда признак цивилизованности. У нас пока в этом смысле неандертальская фаза — немытости и косматости.

ТАМ И ТУТ

— Вы часто бываете за границей?

— Объехала около 30 стран. Я ведь то, что называется “известный писатель”, — меня переводят на многие языки, издают, устраивают книжные турне, приглашают для выступлений, лекций...

— Почему возвращаетесь назад?

— (Смеется.) Вот те на! А куда же я, по-вашему, должна возвращаться? Как-то подсчитала, что за годы независимости около четырех лет провела за границей. В среднем по 3-4 месяца в год. На Штаты вообще пришелся довольно ощутимый кусок жизни, там я влилась в университетскую систему, преподавала, причем не только в “звездных” университетах, таких как Гарвардский или Колумбийский, но и в глубинке — в Питсбурге, в Пенсильвании, где узнала “настоящую” Америку... Но охотнее всего бываю в Европе. Очень приятно путешествовать по Швейцарии и Северной Италии, отдыхаешь душой. Нежно люблю старушку Австрию, в ней столько узнаваемого по нашей Галиции! Много друзей в Швеции.

За границей мне лучше работается, почти все мои крупные вещи написаны “не дома”. В Украине слишком много энергии расходую на переделку окружающего мира, даже на бытовом уровне. На вещи, меня раздражающие, от хамского сервиса и, простите, идиотизма прессы и ТВ до вопиющего непрофессионализма на всех уровнях. В чужой стране я принимаю жизнь такой, какой она есть. Как ребенок в мире взрослых: всю информацию впитываю с интересом, но в мыслях нет что-либо менять. Если что-то не нравится, не мучаюсь, тихонько отхожу в сторонку — а дома на стенку лезу! Потому что в Украине я чувствую себя хозяйкой: это мой мир, моя страна — какая ни есть, но моя. Если вам не нравится, каким человеком растет ваш ребенок, вы что, его бросите?

И вообще, почему это я должна куда-то уезжать и быть там приживалой-эмигранткой? Чувство хозяина и чувство ответственности во мне едины. Сегодняшняя Украина меня не устраивает, мне очень стыдно за то, какая она. Но лучше иметь страну, за которую тебе стыдно, чем не иметь никакой.

Да, я очень много сжигаю энергии на внутреннюю войну с Украиной сегодняшней. Тем не менее она — моя.

— Ваша внутренняя война ограничивается украинским фронтом?

— (Смеется.) Еще воюю с миром материальных вещей! Никогда не была в согласии с бытом, я человек антибытовой, абсолютно безрукий. Когда мастер начинает вбивать в стенку гвоздь, я воспринимаю это как чудо превращения, а мужчину с отверткой и молотком — как великого созидателя. У меня, если оторвалась пуговица, это катастрофа. Ремонт квартиры — адское испытание! Даже искомый результат — “Ах, как красиво!” — не искупает жутких переживаний, когда приходилось напрягаться и пыхтеть над “глобальными” вопросами: а куда переносим батарею, а на какую сторону открывать двери, а как осветить в библиотеке верхние полки? И при этом чувство, будто убиваешь жизнь черт знает на что.

Самое смешное, что я вовсе не “богема”, как это часто водится у людей творческих. Я как раз очень дорожу бытовым комфортом! Но каким образом он создается, предпочитаю не знать.

— Как вспоминаете советское время?

— С чувством глубокого отвращения. Я совершенно не выносила советскую власть, просто физиологически. Еще в младших классах меня, примерную девочку-отличницу, угнетал этот армейский стиль жизни. Режим, униформа, ходим строем в колонну по два, сидим ровно, положив локти на парту по прямой... Б-р-р! Как говорил Осип Мандельштам, “я не создан для тюрьмы”. Режимное государство никогда ничего, кроме отталкивания, у меня не вызывало.

— Как вы относитесь к физическому бессмертию?

— Ужас какой. Зачем?! Понятно, откуда могут возникать подобные мысли — из жалости, что жизнь коротка. Она и, правда, коротка. Мне, для того чтобы реализовать все, что я хочу, все планы, надо прожить лет эдак 150-180. Прочитать все, что хочется, выучить все языки и все культуры, которые меня интересуют, и написать все то, что я хочу написать. Увы, увы... Приходится жить интенсивнее, чтобы хоть как-то “упаковаться”. Но вечно — это уж на библейское проклятие смахивает, на Каина с Агасфером!

— Поговаривают, вы прогнозируете будущее, подобно Нострадамусу?

— И не надейтесь! Знаю, что меня считают “ведьмой”, но сознательно никогда ничего не прогнозирую. Нострадамусовы катрены — это тоже не сознательный прогноз, а непроизвольные видения, визии. У меня тоже бывают визии — как у всякого художника. Почти все мои “чернобыльские” стихи в действительности написаны за год-полтора до Чернобыля. Меня тогда преследовал непонятно откуда взявшийся образ — пустой город, совсем пустой, оставленный людьми... А после апреля 1986-го, когда этот самый образ появился на телеэкранах, осталось только проставить над “непонятными” стихами соответствующие названия.

История — вещь иррациональная, у нее свои таинственные законы, своя логика и, если хотите, метафизика. Прогнозы на уровне провинциальной политологии: “Сейчас сядем, подсчитаем, прикинем на калькуляторе, как оно будет” — востребованы суетливыми политиками. Все равно все будет иначе.

— Вы подаете милостыню нищим?

— Подаю. Но не всем подряд, избирательно, зависит от того, в каком я настроении. От степени моей чувствительности в данный момент. Уличным музыкантам, профессионалам — подаю всегда. Не из жалости, а из уважения к их честному заработку.

— Счастье. Что это и с чем его?..

— Есть замечательная американская формула. Три составляющие счастья: чтобы было кого любить, чтобы было что делать и чтобы было на что надеяться. Точно, не правда ли? Если одна из составляющих выпадает, начинается разлад в душе, во всем. А вот в европейской традиции счастье — куда более одухотворенное понятие. Гете перед смертью сказал, что за всю жизнь был счастлив семь минут. Это говорил очень энергичный человек, у которого была блистательная жизнь, наполненная неустанным трудом, творчеством, открытиями, страстями, успехом. Семь минут Гете — это те минуты особого, сверхъестественного подъема, выхода за границы самого себя, за которые Фауст готов был продать душу Мефистофелю.

— “Сожительствуете” с телевизором?

— Боже упаси! Последние 2-3 года стараюсь не включать вообще, разве что когда на себя любимую или на знакомых посмотреть требуется. Считаю, что телевизор — это, в принципе, мозговая отрава. Украинское же телевидение — просто сплошная лоботомизация (операция на мозге).

Информации из внешнего мира (помимо России) — нет, аналитики — нет, истории — нет, культуры — нет, вообще нет на ТВ культурных и литературных программ, вдумайтесь! “Я другой такой страны не знаю” — может, еще в Африке где-то найдется? Хоть бы кто-то из хозяев каналов устыдился! Что остается? Политики, спортсмены, бандитские сериалы, поюще-пляшущие девочки и юмор для умственно отсталых. Наше телевидение — показатель нашего повального одичания, день ото дня прогрессирущего, причем стремительно. Иногда смотрю CNN и “Евроньюз”, в основном новости. Фильмы чаще по BBC, у них отличная “видеополка”.

— У вас не возникало желания хоть на минуту стать дурочкой, отдохнуть, что ли?

— (Смеется.) Вот уж нет так нет! Разве хочется здоровому стать больным или богатому — бедным? Наоборот, очень часто обнаруживаю, что Бог ума недодал. Когда открывается новая информация, задним числом просчитываю какие-то ситуации, изумляюсь собственной наивности и восклицаю: “Блин, какая же я дура!”.

— Все слышат ваши признания или Институт философии, где покоится ваша трудовая книжка?

— Вы о том, стесняюсь ли я признавать вслух свои ошибки? Нет, не стесняюсь. У меня нет комплекса непогрешимости.